– Такое поведение делает вам честь, молодой человек, – с непроницаемым видом сообщил Перраш.
– Послушайте, – сказал д’Артаньян. – Я вам настоятельно предлагаю: дождитесь возвращения Бриквиля…
– Один бог знает, когда он соизволит вернуться, – ответил Перраш. – Ну, а ежели, не дай-то бог, он по дороге утонет в реке или станет жертвой разбойников? – Похоже, затронутая тема пришлась ему по вкусу, и он с некоторым даже воодушевлением продолжал: – Путник может сломать шею, упав с лошади, отравиться насмерть трактирной пищей, стать мишенью молнии, умереть от удара, заполучить…
– Вы надо мной издеваетесь? – зловеще поинтересовался д’Артаньян.
– Помилуйте, как я смею? Я просто добросовестно перечисляю все дорожные случайности… Кто мне заплатит, если с Бриквилем что-то подобное стрясется? Лучше уж не рисковать и получить свое, пока есть возможность. И потом… Молодой человек, в каждом ремесле есть свои незыблемые правила. Если станет известно, что я простил одного должника, все остальные тут же решат, что меня можно разжалобить первой с грехом пополам придуманной сказочкой или причитаниями… Нет, такого нельзя допускать! Дело не в очаровательной госпоже Луизе, а в принципе!
– Да вы просто людоед!
– Я, сударь? – воскликнул задетый не на шутку Перраш. – Клянусь телом Христовым и смертными муками Спасителя нашего, что я ни разу не набрасывался на людей из-за угла где-нибудь в темном переулке и не приставлял им нож к горлу, требуя принять от меня некую сумму взаимообразно! Провалиться мне на этом месте, ко мне всегда приходят сами!
– Значит, вы отказываете?
– С прискорбием, молодой человек, с величайшим прискорбием!
Д’Артаньян, опершись обеими руками на край стола, навис над ним:
– Да я вам уши отрежу!
– Вынужден вам заметить, юноша, что у вас чересчур бедная для уроженца Гаскони фантазия, – ответил Перраш, зевнув от скуки. – Уши мне обещали отрезать раз двести. А также – повесить вверх ногами на моем же собственном крюке для лампы, четвертовать, удавить, содрать кожу, набить из меня чучело, разорвать на кусочки, стереть в порошок… Прямо-таки удручает порой бедность выдумки…
– Ах ты, каналья! – взревел д’Артаньян. – Ты попросту до сих пор не имел дела с гасконцами…
Одному богу ведомо, что за жуткие вещи произошли бы в кабинете ростовщика мигом позже, но в эту самую секунду дверь с треском распахнулась, вновь избороздив тяжелой медной ручкой многострадальные обои из тисненой кордовской кожи, и на пороге показался побитый слуга в компании трех или четырех сотоварищей, прихвативших в качестве убедительных аргументов для беседы кто каминные щипцы, кто кухонный вертел.
– Ах, вот как? – воскликнул д’Артаньян, поворачиваясь к ним лицом и подбоченясь так, чтобы они в должной мере могли оценить его арсенал. – Нет уж, второй раз такая штука со мной не пройдет! Я вам сейчас покажу, канальи, как нападать на гвардейца!
И он, не колеблясь, схватился за шпагу.
– Гильом, Жан! – укоризненно произнес г-н Перраш. – Вы подумали, что будет говорить о нравах этого дома наш юный гость? Право же, он решит, что Перраш держит в услужении неотесанную деревенщину! Сейчас же убирайтесь вместе с этими сугубо мирными приспособлениями… а вы, Эсташ, задержитесь, на случай, если мне придется послать за полицией…
После короткого замешательства все, кто был, если можно так выразиться, вооружен, покинули комнату с недовольным ворчанием, а наглый слуга, скрестив руки на груди, привалился к косяку двери с самым многозначительным видом.
– Передайте вашей… родственнице, молодой человек, – победительным тоном начал Перраш, – что ваш визит только укрепил меня в прежнем решении. Ни минуты отсрочки, слышите? А вам я посоветую побыстрее удалиться из моего дома, иначе этот вот расторопный слуга мигом сбегает за комиссаром полиции, а уж он-то вам втолкует, что мы живем при таком правлении, когда не позволено являться грозить человеку, одолжившему свои собственные деньги с самыми добрыми намерениями… И получившему взамен визит наемного бретёра…
– Эй вы, полегче на поворотах! – вспылил д’Артаньян. – Я вам не наемный бретёр!
– О, прошу прощения! – моментально сбавил тон Перраш. – Я и забыл, что вами руководят самые благородные побуждения. Ах, эта счастливица Луиза! Благородные господа наперебой спешат встать на ее защиту… Увы, молодой человек, каковы бы ни были ваши побуждения, они не меняют дела. Вы сами уйдете или все-таки сбегать за комиссаром?
Д’Артаньян не убоялся бы и десяти комиссаров, не считая прочих судейских крючков, но благоразумие напомнило ему, что он явился сюда не разбивать головы и мебель, а договориться об отсрочке взыскания по векселю – каковая миссия, должно признать, с треском провалилась…
А посему он, гордо задрав голову и сжимая эфес шпаги, величавой поступью покинул обиталище современного людоеда, грохоча ботфортами со всем возможным презрением, – единственное, что он мог сделать в столь безнадежной ситуации. Как ни унизительно, пришлось отступить – этот чертов Париж был полон полиции и стражников, готовых без всякого почтения к фамильным гербам накинуться на всякого возмутителя спокойствия и нарушителя их клятых законов, несомненно выдуманных такими вот лихоимцами для защиты от справедливого возмездия…
У ворот его ждал тот самый дворянин, что сидел в приемной, пока д’Артаньян уговаривал слугу допустить его к ростовщику.
– Черт возьми, сударь, вы славно проучили этого кровопийцу! – сказал он одобрительно. – Будет впредь знать, как связываться с благородными людьми… Сразу видно королевского гвардейца!
Хотя д’Артаньян, строго говоря, и не одержал никакой победы, лесть ему была приятна, как всем смертным.
– Пустяки, – сказал он скромно. – Какой-то буржуа… С кем имею честь, сударь?
– Я маркиз де Пишегрю, дворянин из Нормандии, служу в роте швейцарских гвардейцев.
– Черт возьми, вы тоже из Королевского Дома! – обрадовался д’Артаньян. – Я – д’Артаньян из Беарна, служу в рейтарах.
– Очень рад знакомству, – раскланялся маркиз.
Это был человек лет тридцати, худой и подвижный, с длинной рапирой на боку, грозно закрученными черными усами и чрезвычайно юрким взглядом. Одет он был довольно скромно (по чести говоря, определение "потертый" подходило к нему как нельзя лучше), но д’Артаньян, сам не блиставший богатством гардероба, не склонен был считать обтрепанное перо на шляпе и выцветший камзол чем-то постыдным для дворянина.
– Искренне вам сочувствую, д’Артаньян, – сказал маркиз с самым дружеским участием. – Простите, но вы так шумели, что вся приемная оказалась в курсе вашего дела…
– Я в отчаянии, маркиз, – сказал д’Артаньян. – Только подумать – все упирается в какие-то жалкие полтораста пистолей… Честное слово, я уже начинаю подумывать ограбить кого-нибудь… разумеется, не дворянина, – добавил он торопливо.
– Грабеж, любезный д’Артаньян, это серьезное ремесло, требующее навыка и хватки, – рассудительно сказал Пишегрю. – Иначе вы в два счета окажетесь на галерах, а то и на эшафоте… Я, знаете ли, давненько обитаю в Париже. Случалось видеть, как молодые глупцы, считающие себя ловкачами, избирали карьеру ночного грабителя… и дорого платились. Поверьте человеку искушенному: уличный грабеж – не ремесло для дворянина… В особенности неопытного в этих делах.
– Помилуйте, я выразился чисто фигурально, для красного словца. Чтобы выразить глубину своего отчаяния, – пристыженно сказал д’Артаньян. – Но мне и в самом деле позарез необходимы эти полторы сотни пистолей…
– Но ведь есть вполне честные способы, вполне достойные дворянина! – живо сказал маркиз.
– Любезный Пишегрю, назовите их, немедля!
– Вы, должно быть, недавно в гвардии и вообще в Париже, мой друг?
– Увы… – признался д’Артаньян.
– Я сразу так и подумал… Будь вы получше знакомы с Парижем, знали бы, что здесь есть немало мест, где дворянин может совершенно законно, не погрешив против чести, составить себе состояние.
– А именно?
– Игорные дома, любезный д’Артаньян! Что с вами? Вы переменились в лице так, словно я вам предложил заключить письменный договор с дьяволом…
Д’Артаньяну стыдно было показаться в глазах своего нового знакомого неотесанным провинциалом, но он все же признался:
– Мой отец категорически наставлял не иметь дела с подобными заведениями…
– Отцовские заветы, не стану спорить, дело святое, – сказал Пишегрю вкрадчиво. – Вы только не поймите меня превратно, но наши отцы, боюсь, не всегда представляют во всей полноте те изменения, что произошли со времен их собственной молодости…
– Клянусь небом, вы читаете мои мысли!
– Вот видите, д’Артаньян! К тому же ваш почтенный отец, без сомнения, имел в виду какие-нибудь подозрительные притоны… и предостерегал вас от игры ради самой игры, то есть от бесцельного разгула. Разве он мог предполагать, что вам деньги понадобятся для того, чтобы выручить из беды женщину, заслуживающую всяческого уважения?
